7fd63a3e     

Колоколов Борис - Лесные Люди



БОРИС КОЛОКОЛОВ
ЛЕСНЫЕ ЛЮДИ
Рассказ
Шаманят! - произнес Мунов. Он сердито поворочался в кровати, поднял
плечи, прислушался.
Глухая тишина таежной ночи простиралась над селением. Ночь давила на
землю всей своей тяжестью. В самом доме чувствовалось, что за окном
пасмурная, тяжелая снеговая темень. Там, возможно, даже крупа сыплет. Но
только не все спало в ночи. Кроме тупых ударов в бубен, Мунов уловил шорохи
возни своих собак на крыльце. В вершинах леса прогудел ветер. Потом он еще
отыскал один стук - отдаленный, прерывистый. Мунову показалось, будто он
разобрал голос: "Галя, пусти! Слышь, Галя! Пусти..." - "Негодник, -
выругался Мунов. - Сейчас я тебя пущу", - сказал он и, соскочив с постели
на холодный пол босыми ногами, принялся одеваться.
Собаки хотели идти с ним, но он не взял их с собой, а впустил их в
сенцы.
- Ступайте погрейтесь, - сказал он строго, заталкивая собак ногой в
дверь. - Без вас обойдется.
Он шел тихо, осторожно, под ногами ни разу не скрипнул снег. Но там,
где тукал бубен, были люди, тоже наделенные чутьем. Лесная жизнь ко многому
приучает, к тому, что для городского жителя показалось бы почти
сверхъестественным. А здесь без многих таких качеств не проживешь. Вот хотя
бы слух, слух лесного человека должен воспринимать любой шорох, шепот,
шелест и сразу определить, кому, чему он принадлежит. Там тоже были люди не
провесь ухо. Мунов нехотя ухмыльнулся, они услыхали его шаги. Притих бубен.
Мунов отчетливо видел и во тьме, что происходит в домишке, присевшем в
снег. Там, в углу, на кабаньих шкурах сидят кружком люди, во тьме мерцает
зажженная соломка, а тот старый дурак с бубном в одной руке, с колотушкой
из хвоста выдры в другой руке стращает людей гримасами, разрисованной
мордой, дергается весь, как повешенный, в судорогах. Войди к ним сейчас,
ничего этого не застанешь, все притворятся спящими. И шаман с бубном точно
растворится, его моментально спрячут в сараюшке. Пока к избе подходишь, он
тем мгновением, как тень, шмыгнет за сугробы. И все шито-крыто.
Мунов все-таки подождал, не повторится ли звук бубна. К нему подбежали
чужие собаки. Он сказал им тихо, повелительно: "Та, та, та!" - что означало
по-удэгейски "молчите". "Нет, теперь не подберешься, - подумал Мунов, - за
мной следят. Надо будет как-нибудь из леса зайти, с вечера засесть и
подождать в лесу... Вот и пойми человека, - продолжал он размышлять, - его
к культуре тянешь, а он свое, за старинку хватается. Ведь все это даже
нельзя назвать суеверием, в шамана давным-давно никто не верит. Просто он
шут своего рода, но шут такой, что от его проделок при зажженной соломке,
при сверкании подведенных глазниц, при шарканье его жестянок на поясе, от
его невнятного бормотания и судорожных, как будто обломанных жестов у людей
мурашки разбегаются по коже. Это щекочет нервы. Человек, видимо, должен
быть весь захвачен зрелищем, должен переживать, волноваться. А вот взять
наше кино, оно скользит по глазам. Тут как-то про жизнь охотников показали
картину - так люди обсмеялись. Стыдно. Мне как председателю артели стыдно,
- думал Мунов. - Ведь они смеются и на меня оборачиваются, точно я этакую
дрянь наснимал. Эх, братцы, братцы, не умеем мы еще проращивать в человеке
новое зернышко. Ему врать про жизнь нельзя. Врать про жизнь нельзя!" - в
гневе повторил Мунов.
Он прошел несколько шагов вперед и воротился. Второй стук в окно
фельдшерички тоже больше не повторился. Значит, и там его учуяли. "Ну,
хорошо, - сказал себе Мунов. - С



Назад